вторник, 16 октября 2012 г.

Странное время


"Казарин родился в чопорной, вместе гордой и уязвленной Варшаве, провинциальность которой сразу понял, едва в восемнадцать лет приехал держать экзамен в Петербургский университет. Он любил и время, которое проклинали теперь все кому не лень, – время расшатывания устоев и прилежного усвоения пороков. Казарин знал, что в обвинителях недостатка не будет – его поколению припомнят и роскошь, и праздность, и мнимое равнодушие к великим вопросам – однако был ли лучший ответ на великие вопросы, нежели все эти легкие, невесомые мальчики и девочки, так любившие пудру и сафьян, так мало любившие жизнь?


О да, они были легки – но кто упрекнет в избытке легкости фарфоровую танцовщицу из музыкальной шкатулки? Кто же не знал, что у Сонечки Голубкиной чахотка? – но как весело смеялась сама Сонечка и как светло она плакала: из-за скорой смерти, думаете вы? Дудки! стоит ли смерть наших слез, покрасневших глазок и бледности! Она плакала из-за того, что парикмахер испортил ей локоны… перекалив щипцы. Княжнин прочел письмо Спесивцевой, расхохотался, ушел в кабинет и застрелился. Инеса, чьего настоящего имени никто не помнил, пять раз клялась, что отравится от несчастной любви, и отравилась после шестой клятвы; и можно ли было желать лучшей судьбы для крошечной большеглазой девочки, вечно ходившей в черном и влюбленной в какого-то католика, монаха, которого, скорей всего, никогда не существовало? Но откуда тогда на ее похоронах взялся строгий джентльмен – тоже в черном, – ни слова ни с кем не сказавший и исчезнувший так же неожиданно, как и появился? Бедная Инеса.
Да, Бердслей, да, маскарад, да, запоздалые русские игры в галантный век – которого у нас не было, потому что какая же галантность под вечный хриплый крик терзаемого на дыбе, под щелканье бича, под азиатское гиканье Пугача и его зипунного войска! Казарин за то и любил Стечина, что в нем и его приятелях узнавал ту же легкость – только новые денди меньше улыбались; прежние выбрали гибель добровольно – новых никто ни о чем не спросил. Неприспособленность к жизни; о, эта неприспособленность к жизни! Да было бы к чему приспособляться… Деньги стоило только получать в наследство или выигрывать в карты. Прекрасны неприкаянность и беспомощность, отвратительны угрюмая земская честность, самодовольная основательность, болтовня борцов..."

Дмитрий Быков, "Орфография"


Валентин Серов, портреты начала двадцатого века







4 комментария:

  1. Серов, кстате, весьма и весьма тяготился этими портретами, особенно великокняжеских и императорских особ.

    ОтветитьУдалить
  2. О, ты с гуглем совместилась)

    ОтветитьУдалить
  3. кой-как совместилась, и чета понять пока не могу, как мне из гугля попадать сюда.

    а че его одного постоянно припахивали, интересно? там ведь Репин, Суриков были.. Малявин, ладно, по крестьянам, но Репин-то чем этим особам не нравился? приходилось бедному пасхальные яйца на продажу разрисовывать.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Хз, Серов вроде тогда щетался как самый-самый, кто со светом работает. И пантреты его более реалистичные.
      Но у меня очень мало знаний по Серову, так и остановилась тогда на том, что он только с Дервизом (другим) в сватьях был да обитал у последнего в Домотканове подолгу.
      Сама понимаешь, где есть Дервиз, там не до Серова)
      А так прям с панели гуловской и заходи в блог.

      Удалить